Павел Пепперштейн: «Человек как рамка для ландшафта»

Фото: Наталия Тазбаш

После экскурсии по музею я встретилась с мифотворцем современного российского искусства, художником Павлом Пепперштейном, чтобы расспросить его о волнующей меня теме «ландшафта» как рамки, ограничивающей человека. Привожу ниже полный текст нашей беседы.

***

— Люся Малкис (Л.М.): В новейшей российской урбанистике тема ландшафта, тема комфортной среды являются доминирующими, системообразующими. Среда, человек внутри этой среды, ну, и дальше поехали: национальные масштабные программы зовут вперёд! Ваша трактовка человека как рамки для ландшафта (условного), а не ландшафта как рамки для человека – она всё-таки переворачивает всё с ног на голову.

— Павел Пепперштейн (П.П.): Конечно, да, в самом названии «Человек как рамка для ландшафта» содержится некий протест против антропоцентризма и, можно даже сказать, предложение — заменить антропоцентристскую модель моделью антропомаргинализма, в которой человек и человеческие принципы должны располагаться по краям, а в центре, и в этом я адепт экологической теократии, в центре располагается экологический принцип, некая, условно говоря, непотревоженность и принцип невмешательства.

Созерцание в идеале устроено таким образом, что оно должно выходить за границы, перепрыгивая те барьеры, которые заданы видовыми ограничениями, чтобы  попытаться впитать в себя трансцендентные этому виду моменты или аспекты. Экологи предполагают, что именно такая созерцательная революция является условием выживания планеты как живого существа. И я с ними абсолютно согласен.

— Ваши истории часто включают неких агентов среды, к примеру, агентов разрушения или сохранения. В этом смысле архитекторов куда мы отнесем, к кому?

— Архитекторы, они, конечно, разные бывают. Всё зависит от того, какими принципами руководствуется тот или иной архитектор. Очень часто архитекторы являются носителями колоссального зла, чудовищного зла, потому что они же тоже художники, и при этом как бы их поле деятельности часто бывает связано с какой-то достаточно уязвимой реальностью. И они пользуются уязвимостью этой реальности в целях самоутверждения.

Да, они часто этим пользуются. И действительно мы имеем художнические такие пороки, потому что все мы, художники, знаем за собой, что мы очень опасные существа, и нас надо держать под контролем.

— Кому нужно?

— Компетентным структурам. Включая психиатров. Ни в коем случае не давать нам как-то развернуться. И, прежде всего, это относится к архитекторам. Они наиболее опасные из нашего племени. Контроль за ними, особенно со стороны экологов, экологов городских пространств необходим.

— А кто они, экологи городских пространств?

— Это какие-то воображаемые существа. Я не знаю, кем они являются в реальности. Вообще, в идеале это, конечно, бюрократы. Бюрократы должны, как говорилось в 19 веке, «душить прекрасные порывы». И, в этом смысле я, конечно, уповаю на косность бюрократии, на коррупцию. Я вообще являюсь сторонником коррупционной системы. И в частности, конечно же, все самые крупные архитектурные проекты в идеальной ситуации не осуществляются, а стройматериалы разворовываются на мелкие дачки. К сожалению, сейчас этот процесс стал происходить хуже. В идеале, конечно, советская модель предполагает, что всё начинает разрушаться прежде, чем завершается строительство, по окончании которого объект превращается в руины, зарастает травой и его зримо побеждают силы среды. В этом смысле советская система, которая изо всех сих хотела быть антиэкологичной, всё-таки против своей воли иногда была экологичной в силу своих недостатков, которые на самом деле являлись её достоинствами.

То, чего она сама в себе стыдилась и сама в себе критиковала – это и  были ее главные сокровища. То есть вот эти, если вспомнить советский словарь, эти – «волокитство», «очковтирательство», еще какие-то были прекраснейшие, совершенно ныне забытые, «халтура», конечно же, и другие формы бессознательного саботажа. И если говорить об архитектуре, то в идеале каждая крупная стройка должна быть разворована и вместо нее должны возникать мелкокриминальные объекты, такие как частные строения непрезентабельного характера за заборами, построенные из разворованных материалов. Вот это моя утопия относительно архитектуры. Главная. Но есть еще множество других утопий другого характера.

Я предпринимал энное количество интервенций в мир какой-то воображаемой архитектуры. То есть можно сказать, что в течение нулевых и десятых годов 90-70-80 процентов моего творчества было отдано этой тематике – рисованию всяких фантасмагорических сооружений, начиная предложением строительства новой столицы России между Москвой и Петербургом.

— В каком-то конкретном месте?

- Ровно посередине. Я предлагал воздвигнуть новый город под названием «Россия». По образу и подобию (я имею ввиду название, в данном случае) города Бразилиа нимейеровского. Построить столицу, которая была бы синонимична стране, столицей которого этот город является. То есть город, который тоже назывался бы Россией, как и страна. Но изначально мой импульс был, конечно, консервативным и охранительским, то есть я хотел канализировать энергию обновления, чтобы она не уничтожала такие прекрасные города, как Москва и Петербург, выплескиваясь на более нейтральные пространства, где бы воздвигались все эти новые здания не за счет разрушаемых старых атмосферических пространств и не за счет старых зданий.

— То есть такой проект сохранения наследия.

— Да. В результате это вылилось в безудержную проективность, которая увела меня в очень далекое будущее и даже вывела за пределы истории человеческого вида, потому что я стал описывать, рисовать постгуманистическую архитектуру, постхьюман, времена, когда людей уже не будет.

— В каком-то обозримом будущем?

— Ну, не знаю, году в 8888-м.

— Время ещё у нас есть.

— Времени полно, я никого не стеснял в своей фантазии и не пытался пугать. Всё даже в таком эйфорическом ключе. То есть, может, и люди сохранятся, но доминирующими будут другие формы, в частности, цивилизация аммонитов описывалась и рисовалась, доминирование спирально-ракушечных форм в архитектуре.

Я, конечно, являюсь адептом именно такого модуля – спирально-ракушечного. И существует версия у историков земли, что земля существовала миллиард лет, блаженный такой райский миллиард, а может быть это был миллион, но кажется все-таки, что миллиард, когда единственными обитателями земли были аммониты.

Земля была покрыта океаном, это была вода, но немного другая по составу, чем современная, и в этом океане обитали аммониты. Они просто висели и иногда были огромными. Они висели очень близко к поверхности океана, частично под водой, чтобы улавливать энергию солнечного света, при этом огромные водоросли–хвосты или стволы связывали их с дном, откуда они черпали минеральные важные какие-то свои подпитки. Таким образом, они на таком медленном дрейфе существовали.

Я предположил, что цивилизация аммонитов – вершина цивилизационной формы на планете Земля, гораздо более совершенная форма, чем человеческая цивилизация. По моему предположению, аммониты были разумны, превосходным образом общались друг с другом, были очень изысканы в своих суждениях и так далее.

Затем, после гибели цивилизации аммонитов, в человеческой структуре мы можем наблюдать такие как бы ривайвлы, возвращения, воспоминания об этой древней аммонитской культуре. Эти возвращения всегда связаны со спиральными формулировками: и барокко, и рококо, и модерн, и готика, высокая готика – это тоже, в общем-то, коралловый риф, если присмотреться... даже присматриваться не нужно. Это голимый риф (смеется). Такая морская тема.

Видимо, это воспоминания о золотом веке. Нельзя сказать, что это был золотой век человечества, потому что никаких людей еще не было, но золотой век планеты. Возможно, что произойдет возвращение цивилизации аммонитов, возникнут новые гигантские ракушечные здания, которые вытеснят собой вот эти соты.

— Они уже появляться начали, такие здания? Вы видите каких-то предвестников этого времени?

— Какие-то проблески кое-где.

Кроме ракушечной, аммонитской архитектурный праязык включает грибные линии. Есть морская, представленная аммонитами, а есть земляная, которая представлена грибными направлениями. Особенно у нас в России грибная линия очень хорошо представлена. В силу того, что цивилизация у нас не морская – она континентальная, соответственно, и лесная. Достаточно посмотреть на храм Василия Блаженного – и мы увидим грибницу, пень такой проросший. В связи с этим я тоже делал массу проектов. Например, проект новой православной архитектуры, где православная архитектура – храмовая – уже редуцировалась в форму купола. Вот эту, что называется, луковицу или каплю.

— Луковицу? Так грибница или луковица?

— На самом деле, под видом луковицы зашифрована грибница, мне так кажется.

А мне кажется, грибница не похожа совсем на луковицу.

— Есть грибы, похожие на луковицу такого типа. Вообще грибы очень разнообразные. Есть фаллические грибы. Есть вагинальные грибы. Есть морские грибы, сухопутные грибы. Грибы – мир тотальной полиморфии.

— Паша, выходит, эти процессы, «Memory is over», назовем их так, они совершенно нормальные: сначала надо всё полностью освободить, очистить от памяти и дальше – как?

— Нет, я как раз за сохранение памяти, и считаю, что  Memory is over – сугубо ироническое название. Память никуда не исчезает. И я, конечно, целиком и полностью, всеми руками и ногами за ревевализм, за ревайвлы, за историзм, за эклектику и за то, что в архитектуре часто бывало подавлено, то есть за повторы. Мне нравится очень сталинистская архитектура тем, что она исходит из модели конца истории, что как бы история кончилась, соответственно, можно просто выбирать из культурного наследия, в частности, из архитектурного наследия, и приспосабливать уже функциональным образом. Например, бере