Михаил Молочников о реинкарнации, кризисе духовности и сходстве искусства и религии

Странное дело: только что мы шли сквозь поток стремительных угрюмых людей и прилипчивых промоутеров и вдруг оказались в параллельном мире – умиротворённом и открытом, в залитой солнечным светом комнате. Первым делом Михаил благословил интернет-платформу ARCHiPEOPLE, появление новой версии которой по счастливой случайности пришлось на этот день, пожелал нам процветания и здоровья, а затем мы приступили к разговору. 

Л.М.: Михаил, в последнее время наш почтовый ящик полон пресс-релизов о пятой Московской биеннале современного искусства. Каждый второй релиз невозможно читать – в лучшем случае это довольно изысканное описание идеи, имеющей мало общего с объектом описания, в худшем - набор длинных замысловатых фраз, плохо сочетающихся между собой. Складывается ощущение, что современное искусство переместилось в область художественного слова, где всё непременно должно быть разъяснено и объяснено. Что происходит с современным искусством?

Современное искусство переживает дичайший кризис духовности, оно отреклось от идеи преемственности, которая была всегда. Современный художник не умеет рисовать. Он пишет концепцию. Этому способствуют Школа Родченко, «Стрелка» и Иосиф Бакштейн. К сожалению, подобная проблема существует и в Германии, где я живу по полгода. Остались только Дрезден и Лейпциг, где учат рисовать. А профессор Берлинской художественной академии говорит: «Зачем? Я делаю абстракцию». Малевич шёл через реализм, Злотников – тоже, и Мунк, 150-летие которого мы празднуем. Такая школа: сначала ты должен быть реалистом.

Мы потеряли мастерство, заменили его демагогией. И те тексты, которые пишут кураторы, являются демагогией. Лучше интересные книжки почитать. Я много книг прочёл в жизни. Остановился на Беккете, который, наоборот, отказался от слов. В основе всего должен быть некий очищенный образ. Один человек должен просто понимать, что хочет сказать другой. Это постмодернистский ход, ведь каждый воспринимает всё через призму своего внутреннего мира. Одну и ту же книжку мы будем читать совершенно по-разному: дети, мы, вы, – все. Путин, например.

Д.К.: Учебные заведения, где готовят потенциальных современных художников, не учат их рисовать. А чему учат?

В Берлине такая проблема: многие люди, которые являются очень плохими художниками, но очень хорошо действуют локтями, пробиваются, становятся мультимедийными. Для этого надо регулярно делать какие-то акции. Например, Бойс постоянно делал акции, он не умел рисовать. Вспоминается скандал в Мюнхинской пинакотеке, когда турецкая уборщица вымыла плевательницу, которая являлась инсталляцией Бойса. Тут же возникло бурное обсуждение во Frankfurter Allgemeine Zeitung: а было ли искусство, или его не было? Мнения разделились, кстати. У некоторых немцев хватило здравого смысла сказать, что это не было искусством, если турецкая уборщица его не распознала. Она же не вымыла полотна Рембрандта или Босха.

Д. К.: То есть искусство всегда должно само за себя говорить?

Когда читаешь молитву, она может быть абстрактной, надо в просто верить и пытаться максимально вместить в неё свою энергию. Всё равно, что это за молитва: она может состоять из одного слова, а может быть вообще без слов. В итоге ведь всё должно быть без слов. Знаете анекдот? Если насрать перед дверью и позвонить, то получится инсталляция, а есть позвонить и насрать – перформанс.

Я знаю Бренера, который постоянно этим занимается. В этом же просто нет ничего. Но зато это – мультимедийный ход, и потому его финансируют разные фонды, которые считают, что помогают свободному искусству.

Д.К.: Как вы относитесь к фонтану Дюшана?

Я согласен с Хансом Зедльмайром, что это мистический ход, которым показано, что искусством может быть всё. Кстати, в конце жизни он отказался от этой идеологии и уже работал руками.

Мне больше нравится ход Малевича, которого Зедльмайр тоже не очень жаловал. Малевич шёл от реализма и постепенно дошёл до «Чёрного квадрата». Его я рассматриваю с точки зрения мистицизма.

Л.М.: Распространено мнение, что Малевич поставил своим «Черным квадратом» точку в искусстве.

Точку в искусстве поставить невозможно. «Черный квадрат» – это очень сильная вещь. В работах Малевича есть определённая энергия, её нельзя подделать. Я читал записи Малевича, и мне казалось, что он очень начитан. Мне стало очень интересно, и я спросил об этом Сашу Шатских, которая номер один по Малевичу. Оказалось, когда он умер, ни одной его книги не осталось, он ничего не читал. Она даже считает, что он был безграмотным человеком в какой-то степени. Меня очень сильно этот факт удивил.

Д.К.: Как отличить подлинник от подделки?

Когда смотришь на работы Филонова, понимаешь – это Филонов. Не может быть никаких сомнений, потому что энергия идёт. Работа мастеров должна быть энергичной. Сейчас «Гараж» открыл выставку 82-летнего Балдессари. Я был на открытии: он взял фрагменты работ известных художников, напечатал их принтом и снизу подписал акрилом. Это выставка, в которой нет ничего, нет энергии, есть только концептуальный жест. Причём жест абсолютно не нов.

Энди Уорхолл тоже работал с массовой культурой, но делал это очень умно. Он был интеллектуалом. Может быть, он мне не нравится как художник, но я могу сказать, что такое искусство может быть. Балдессари взял ту же самую идею и выдал за свою. Меня больше всего возмутила чёрно-белая фотография девочек-близнецов Зандера (я люблю этого фотографа начала 20 века, который снимал очень нехарактерные типажи простых людей, я видел его в Тейте, в Берлине, у Оли Свибловой), которую он просто обрезал! А я должен угадать, что он хотел сказать.

Но все равно спасибо «Гаражу», что он меня пригласил на вип-открытие: у них были очень хорошие коктейли, а среди гостей – много приятных людей.

Д.К.: Есть такое мнение, что современное искусство – это такая философствующая журналистика, отзыв на события, который зачастую принимает абсолютно непонятную форму. Оно не имеет никакой эстетической ценности, но требует рядом табличку с подробными объяснениями.

Это ужасает. Потому что молодые люди думают, что так надо делать. Этот 82-летний человек, мультимиллионер, делает такой жест, а Хёрст взял акулу в формальдегиде, которая там портится. Потом сделал вторую акулу. Многие люди, которые коллекционируют искусство, не разбираются в нём. Уникальный случай, когда коллекционер разбирается в искусстве. Я готов ему отдать работы даже за полцены. Люди в основном покупают работы как тренды, потому что сосед в Горках-10 собирает.

Искусство стало зоной спекуляции. Я всегда говорю: вы же не надеваете красивый костюм из травы, который развалится, вы покупаете качественные вещи; вы едите полезную вкусную еду, а не салат из мухоморов, потому что тот красив и авангарден, и затем помираете. В повседневной жизни мы хотим найти качественные вещи, а в искусстве – нет. Например, никто не знает, как реставрировать работы Бойса, который, я считаю, внёс очень большой отрицательный вклад в мировую культуру. Когда он использовал сало, он не думал об этом. Если Леонардо да Винчи волновало, как сделать работу так, чтобы она не портилась, то эти люди не думают о качестве вообще.

Мастерство – это тоже духовность. Раньше человек не мог сделать плохо. Кузнец, пекарь делали свою работу хорошо, потому что для них она была мистическим актом. Они отвечал за нее перед Богом. И жизнь для них не заканчивалась после смерти.

Современный человек хочет взять от жизни всё здесь и сейчас. В этом его проблема. Таких много: СМИ навязывают им определённые клише, формируют общественное мнение. Когда я был у своей мамы (она православная), я услышал по радио, как людям, которые потеряли ребёнка, батюшка сказал, что ребёнок окажется в аду, потому что его не успели окрестить. А у родителей в этот момент дикая травма! Он не будет никогда в аду, я отвечаю за этого ребёнка. Как этот батюшка берёт на себя такую ответственность?